ночью снился родной город, который вдруг стал большим и светлым. и всюду там были храмы, церкви, соборы, часовенки. день выдался не в пример хуже. но уже под'езжая к дому, смотрела на сияющие огоньки и придумала кое-что, чем можно было бы поделиться.
прозевала Мишу Майского в Новосибирске. а он такой прекрасный! и Сен-Санс тоже. вообще, опять набирает силу струнно-смычковая тяга во мне (из меня). я хотела ещё написать, что теперь я езжу на автобусе и засыпаю, пытаясь разложить пасьянс в телефоне, как будто раскладываю свою жизнь по частичкам, упорядочеваю (как же это слово пишется?)
такое впечатление, что позвоночник у меня опять закрутился по оси. мечтаю, что кто-нибудь с умелыми руками его поправит отныне и навсегда. мне очень больно.
ещё я ем кусочки рафинада. и ещё не узнаю русские слова. иногда не понимаю даже на слух. ещё мне доставляет чуть ли ни физическое наслаждение живопись. это как если бы я была кулинар и готовила что-нибудь такое. бросая в булькающую кастрюльку всякие ништяки и вдыхая.
колдовство.
крутится, крутится что-то внутри. мне снятся голубые сны. да-да в той самой гамме.
ещё снился потрясающий сон-д/ф о моём великом деде. это было что-то непередаваемое. в смысле, то, что мне передали я уже дальше -- никуда не смогу.
будто бы он понимал лошадей. и его жилистая гладкая желтоватая рука с длинными узловатыми пальцами тянулась к белой холке и становилась её продолжением.
и ещё много всего. и мы приехали в ту нашу громадную квартиру. а там никого и нет. и вот мы там живём. с бабушкой и со всеми.
и кухня такая же голубоватая и так же шумит холодильник. и коридор тёмный и линолеум вытерся. и скрипит под ним деревянный пол. и ещё тысяча мелочей. только дом постарел и вытерся. сквозь решётку окна в детской это отлично видно.
а лицо дедовское было близко-близко. и ещё мужественнее и ещё благороднее. живее всех живых.
