так – падаю, распластав крылья.
пишете, шепчете: крылья избиты;
сломаны перья – оборвала, ибо
писать нечем. окунаю в чернильницу
зрачков, как в купель, веду до конца,
до абзаца. небо сузилось в объективе,
видом чашки с кофе сверху. это
ещё одна жирная точка в ряду
многоточий, находит на круг
света, как тень – на солнце
в затмение. я опускаю стекло
в воду (все концы в реки,
и реки же завяжи узлом),
смотрю, как играют зайчики
в прятки, отражая и тратя
по-детски, живительный свет.
очередной поворот влево. кренится
палуба… я – корабль. рулевое колесо
не знает противоречий. вечер
нанизывает стеклярус фонарей
на лески улиц, примитивные ласки
(уличные клюют) слышатся, умножаясь
каскадно. чёрный асфальт, избитый
ливнем крупнокалибренным. всей ступнёй –
шершавость и матовость. чувствую.
чувствуй и ты, полупридуманный.
играй на чувствах, перебирая клапаны.
вдо-о-х. дым – единственный житель
комнаты, имеющий право не стыть.
дым паравозов и дымка в горах.
по краю обрыва, разреза, признания…
ладонью веду по бумаге к концу
строки – трёхсекундной жизни. расстегни
пуговицы позвонков, освободи чистый,
новорожденный звук. и рукой осторожной
исправь партитуру, что солнце так неумело
набросало на левом плече.
и – ни слова.
ноты растают
сами.